Я подъехал к вокзалу ранним июньским утром: запах гудрона, сонные чайки, мокрый гранит перрона. Город пробуждался в серебристом сумраке, когда лучи скользили по медным крышам, окрашивая их приглушёнными тонами старой литографии. Мне предстояло вновь обследовать места, где время хранит свидетельства столь разных эпох, будто страницы летописи переплетены со шрапнелью.

Город у Бугского стана

Переместившись к первому валу берестейского замчища XIII в., я ощутил под подошвами слоистую дернину, скрывающую керамический черепок, шпору рыцаря, трёхгранный наконечник стрелы. Археологи называют такие напластования «культурным пирогом», а я вижу пирог, расслоенный как пергамент, пропитанный дымом языческих костров и католических кадил. Брест – портативный учебник пограничного бытия: монгольская конница, мазовецкие панцерные отряды, литовские рады, вещие торговые караваны из Кёнигсберга к Чёрному морю. Контуры оборонительных брустверов рисовали тут несколькими стилями: галичско-волынская деревянная стенка, позднее голландский «рондель», затем прусский кирпичный «эскарп» – крутой откос бастиона.

Я двинулся по улочке Советской, там кованые вывески кафе перемигивались с неоном магазинов. Вдоль фасадов тянулся «кирпичный ряд» конца XIX в., где прессованный клинкер отдаёт прусский звенящий отклик. Фахверковые каркасы и легкий руслообразный изгиб улицы доносят до исследователя тот самый семиотический шёпот – город жил, оборонялся, горел, восставал.

Крепость как палимпсест

К воротам Тереспольского фронта подошёл в полдень. Центральная арка рань казалась театральной рампой, а каждая из колодых дыр в кирпиче – отдельной нотой партитуры обстрела. Пульки калибра 7,92 мм и 9 мм вгрызались на глубину ладони, в сколе можно разглядеть концентрические микротрещины, обнаруженные под микроскопом, – маркёры температурного удара. Я мысленно сопоставляю баллистику, движение немецких пулемётных точек MG-34, угол стрельбы, рикошеты по своду. Становится понятно, как гарнизон держался сутки, двое, неделю, истончаясь до алого привкуса во рту.

Захожу в плац Кобринского укрепления. Облако гнуса висит над ржавыми колючками, а по брусчатке перекатываются сухие листья тополя. Напротив виднеется «каземат № 132» – место, где майор Гаврилов вёл последние бои. На стене меловым карандашом выведено: «Я умираю, но не сдаюсь!». Хлористый кальций мела вобрал влагу, микроорганизмы обволокли надпись тёмно-зелёной патиной, однако графика жива. Словно пульс на эхограмме.

Дыхание подземных капониров

Спускаясь к подножью бастиона Волынского фронта, вхожу в полумрак капонира. Свод – классический «клепсидральный профиль», придуманный Бертолле – французским инженером эпохи Наполеона III. Воздуха почти нет, влажность поднимается до 97 %. Капли конденсата звучат как метроном. Дыхание скрадывает запах селитры – признак тлеющих пороховых отложений. Беру дозиметр: уровень радона превышает фон вдвое, что логично для гранитных плит перекрытия, привезённых из Волыни. Каждый шаг отзывается эхом, множась, будто говоришь внутри пустой улитки.

Подземелье прячет нищету и роскошь одновременно: лохмотья шинели, ошурки газет «Правда» июня 1941 г., обугленный рукав кожаного пальто полкового врачебного состава. Рядом блестит запонка с гербом Российской империи: двуглавый орёл, эфес корония, скрещённые скипетры. Простой предмет напоминает о предыдущем гарнизоне времён Александра III, где газовые лампы коптили коридоры до зноя.

Поднимаюсь наружу, бросаю взгляд на оборонительный ров – серпентина камышей, зеркала воды. Термометр показывает +28 °C, а мрамор плаца отдаёт уставшему узнику жар, как раскалённая стигма. Я вспоминаю выражение «расверстка дыхания», предложенное В. Ревякиным для описания артиллерийского огня. Гарнизон крепости в июле 1915 г. и в июне 1941 г. демонстрировал схожую расверстку: редкие короткие залпы, затем гулкий перерыв, похожий на вдох, дальше – лавина. Узор боёв повторяет ходу линий на эхинокарте.

Исследовательское послесловие

Брест, словно манускрипт палимпсест, где меж строк вписана судьба пограничья. На его узких улочках слышится шёпот погон, стук кованой кувалды, рёв дизеля, пальмовые переливы православного обихода. Каждая эпоха оставила кальку, а я, проводя экскурсию, снимаю слой за слоем: от романского рубежа до советского бетона. Когда переходишь мост через реку Мухавец, в глазах стягиваются слёзы не из-за ветра – влага исходит от сопряжения памяти и камня. Город диктует ритм: «шаг – дыхание – выдох», и дальше идёт безмолвный хор. Посетитель чувствует сопричастность, а историк ощущает, как между строчками шевелятся живые тени гарнизона, готовые вновь принять бой на заоблачных редутах прошлого.