Я пересматриваю пожелтевшие газеты Granma, стенографические записи судебных заседаний в крепости Ла-Кабанья, личные письма Эрнесто Гевары к матери — и слышу два голоса. Один шепчет о «новом человеке» и праве на восстание, второй грохочет выстрелами расстрельной команды. Дискуссия о том, кем был Че, вспыхивает при любом упоминании его имени, словно огни сантерийских свечей на кубинских алтарях.

Романтик в Гаване

Гевару нельзя понять, игнорируя его дореволюционный маршрут. Аргентинский медик, разъезжающий по континенту на мотоцикле, фиксирует в дневниках слово «injusticia» — и превращает несистемное сочувствие к бедным в доктрину вооружённого катарсиса. Термин «хилиазм» (от греч. χίλιοι — тысяча) точен: он мечтал о тысячелетнем царстве социального равенства, где старые институты исчезнут, словно кора после линьки. Куба дала площадку, Хрущёв — ракеты, а Фидель — микрофон для всемирной проповеди герильеро.

Партизанский реализм

В горах Сьерра-Маэстра Че внедряет тактику foco — точечного очага восстания. Теория опиралась на марксистскую эпистемологию, дополняя её тезисом: «мораль выше техники». Колонна № 8 под командованием Гевары брала у правительственных отрядов не только оружие, но и повестку, крестьянский вопрос вытеснял собственно антибатистовскую риторику. Победив, Че получил портфель главы Национального банка, а позже министра индустрии. Решения балансировали между левой автократией и технократическим экспериментом: внёс принудительную трудовую дисциплину, ввёл план чека «работа-учёба», ускорил сахарные заготовки, запустил бартер с соцстранами. В экономической статистике периода 1959-1965 гг. фиксируются волатильные приросты производства, за ширмой лозунгов скрывался хронический дефицит валюты.

Казни в Ла-Кабанья — ядро обвинений против Че. Архивы называют цифры от 55 до 216 человек. Трибуналы шли по ускоренной процедуре: обвиняемые контрреволюционеры получали адвокатов, но приговор нередко окончательно утверждался за одну ночь. Гевара не прятал подпись под распоряжениями о высшей мере, аргументируя их «социальной антисептикой». Термин, взятый из хирургии, звучал мрачно — и точка зрения критиков строится вокруг этого лексического выбора.

Конголезский и боливийский эпилог отражают амбицию экспортировать foco за пределы Карибов. В Конго Че столкнулся с понятием «филахический разрыв» — отсутствием социальной ткани, способной удержать дисциплину отряда. Боливия раскрыла иной парадокс: избранный театр боевых действий игнорировал базовую геостратегию — расстояния между селениями порождали информационный вакуум, а радиоразведка армии Баррьентоса купировала партизан в анклавах Юрокоряль. Гевара пал 9 октября 1967 г., оставив неизданной рукопись «Экономика переходного периода».

Миф и память

Посмертное превращение Че в глобальный логотип исследуется культурологами как «сакрализация диссидентской ауры». Ситуационист Ги Дебор описал этот феномен термином «спектакль» — общество потребляет образ, а не память о расстрелянных в Гаване. Нацистскую форму ауры он бы назвал «коммодизация протеста». Фирмы печатают портрет Хосефы на футболках, подталкивая к парадоксальной сделке: революционный пафос обменивается на рыночное самовыражение.

Историк обязан взвеситьсшивать документы, а не ионизацию. Архив Боливийской армии хранит фотографию, где Че лежит на цементном столе прачечной больницы Сан-Хуан. Лицо обрамлено бородой, глаза полуоткрыты — напоминая «Мёртвого Христа» Мантеньи. Контрнасилие, запущенное им самим в Гаване, вернулась на сцену, превратив создателя мифа в объект чужого ритуала. В этом контуре спрессовалась трагедия революции, где гуманистическая этика сливается с телесной жестокостью.

Если подводить итог, Гевара остаётся фигурой парадоксальной. Для кубинцев старшего поколения он — символ «dignidad», для диссидентов — палач. Архивы молчат о скрытых мотивах, зато выдают факты: организованные казни, идеологическая страсть, неудачные экспедиции, библиотеки цитат об альтруизме. Историк принимает двойственность, как океан принимает прилив и отлив. Принято считать, что человек — сумма поступков, в случае Че их амплитуда так велика, что любой вердикт рискует обернуться полемическим граффити. Остальное решит время, а мы лишь фиксируем шрамы на хрониках.