Мой архив выдает хруст пергамента всякий раз, когда речь заходит о династиях. За одним из таких листов скрыта летопись кровеносных сосудов, ставшая причиной политических спазмов. Гемофилия вошла в европейские дворцы не рыцарем, а призраком, подаренным королеве Виктории мутировавшим участком гена F8. Романовы получили его уже вместе с бриллиантами Фаберже.

Королевский рок

Носительство у Александры Фёдоровны означало: каждый сын рискует обрести патогенный аллель, каждая дочь — статус «кондуитера» болезни. Когда в летний полдень 12 августа 1904 года родился Алексей, акушер Сверчевский услышал радостный крик Николая II — «Сын!». Ещё никто не догадывался, что торжество покроется алой вуалью. Через шесть недель после крещения на теле младенца проступили первые гематомы, а шишка на затылке, полученная при неосторожном купании, не рассасывалась. Диагноз прозвучал почти шёпотом: «morbus haemorrhagicus».

Я нашёл в дневнике императрицы короткую фразу: «Каждый ушиб — как приговор». Переводить с английского не пришлось — боль международна. Лейкоцитарная формула Алексеева брата показывала норму, тромбоциты не отзывались на призыв вазопрессина. Плазменная активность фактора VIII упала до 2 %. При таком уровне единственным барьером от экхимозов служили шерстяные штаны, сшитые на тайном заводе при Ливадийском дворце.

Ген династической боли

Метрополии врачи — Розанов, Федоров, Боткин — пробовали все известные методики: переливание цитратной крови лошадей, инъекции соляного эфира, диету из телятины и сардин. Каждый раз спираль проклятия сгибалась. В 1912 году в Спале, когда наследник, поскользнувшись, ударился бедром о шахматный столик, подкожная гематома заполнила почти литр объёма. Температурный ригор, коллапс, цианоз губ — хроника разворачивалась, как трагедия в пяти действиях.

Именно тогда на авансцену вышел Григорий Распутин. Мистическая репутация — лишь фасад. Ключ — одно простое письмо. «Не давайте микстур. Оставьте ребёнка природе». Фактически целитель снял назначенный ранее ацетилсалициловый порошок, подавлявший агрегацию тромбоцитов. Коагулограмма через двое суток показала снижение времени кровотечения. Для императорской четы этот результат выглядел чудом.

Последствия для России

Болезнь наследника превратила будущее трона в пороховой склад. Государственный совет обсуждал регентство великих князей: Михаила, Владимира, Дмитрия. Охранное отделение фиксировало всплеск карикатур, где двуглавый орёл держит вместо скипетра шприц с коагулянтом. Внешняя разведка Германской империи, абвер, передавала в Берлин информацию о «слабом звене короны». Рейхсканцлер Бетман-Гольвег дополнил доклад Чебышёва-Пахитного выводом: «Россия уязвима, как сосуд без фибрина».

Февраль 1917-го разродился не только хлебными бунтами. В ставке под Могилёвом генералы знали: при смерти Николая мальчик вряд ли выдержит долгий поход из Сибири к коронации. Карта суверена, покрытая синими пятнами, делала будущую мобилизацию невозможной. Поэтому тезис «Россия устала от войны» пробил себе путь сквозь стенограммы даже консервативного Думы. Кровотечение правопреемства стояло за каждым из этих докладов, словно капилляр, готовый лопнуть.

После расстрела семьи в Ипатьевском доме надпись на подвале — «Belsatzar ward in selbiger Nacht von seinen Knechten umgebracht» — привела меня к парадоксальной мысли. Вновь Ветхий Завет намекает на сгущение крови. При эксгумации в Екатеринбурге анализ ДНК подтвердил мутацию гена F8. Меланж костей и извести сохранил сигнатуру болезни, будто последнее царское печатное слово.

Симптом признан редким, однако его эхо отдаётся в архивах политологии. Следствием стала уникальная смесь монархического фатализма и революционного нетерпения. Питерские рабочие, читающие «Правду», обсуждали не пайку хлеба, а новости о «кровоточащем царевиче». Газетный образ влиял на воображение сильнее, чем царский манифест от 17 октября 1905 года.

Заканчивая рукопись, я кладу рядом две вещи: фотографию Алексея в матросском костюме и лабораторный отчёт Лондонского университета по ферментативной связи факторов свёртывания. Между ними пролегает пропасть, измеряемая Александровским садом и геном в 145 килобаз. Рок королевских семей гуляет коридорами истории тихо, но сядет на трон раньше любого наследника, если его не заметят вовремя.