Российская серийная фабула с середины XIX века питается духом фельетона: нравы, быт, пикантные недоразумения. Форма менялась — от журнальных продолжений до цифровых площадок, а ритм неторопливого «продолжение следует» остался. На рубеже 2000-х рынок вернул приём долгого семейного этюда, где число серий измеряется сотнями, а бытовая сцена повторяется с вариациями, подобно костелло (непрерывный органный звук).

Первое семейство телеэкрана

«Воронины» стартовали как локализация американского формата 2009 года. За последующие двенадцать лет набралось 455 серий — объём сопоставим с фолиантом «Домостроя», если переложить каждую деталь кухни и гостиной на бумагу. Я вижу парадокс: бытовое зеркало превратилось в кривое, когда герой, по логике сюжета, должен был бы эволюционировать, но должен лишь повторять фразы. Драматургическая палингенез (возрождение старого конфликта под новым предлогом) вызывает ощущение «вечно вчерашнего дня». Метафора пряжи подходит точнее всего: клубок распускается, и та же нитка тут же сматывается назад. Актёры часто прибегают к гиперболе мимики, что близко к ярмарочному балагану XVIII века. Режиссёрский расчёт на привычный гиг даёт зрителю комфорт узнавания, но лишает событий исторической глубины.

Любовь после «студенчества»

«СашаТаня» выросла из ситкома «Универ» — похожа на летопись о двух персонах, застывших в постдипломном миражe. Четыреста серий — своеобразный хронотоп, где год внутри кадра течёт медленнее, чем вне студии. Принцип пролонгации: каждая семейная ссора получает экспозицию-кульминацию-развязку в пределах одной или двух серий, но глобальноый статус-кво неизменен. У историка возникает ассоциация с круговым временем раннего эпоса, где герой по возвращении в родное селение совершает те же действия. Актерская простафилия (культивирование простодушия) обросла карикатурными штампами: намеренный акцент на громком вздохе, «паузе-блоку» и поднятии брови до псевдо-гротеска. Социокультурный фон 2010-х растворён в декорациях, словно сдерживается заслонкой камеры-обскуры, и только редкие гаджеты напоминают об изменившейся эпохе.

С обеих сторон спектра зрелищности звучит императив продюсерской математики: чем дольше удерживается бенефис персонажа, тем экономичнее производство. История относится к таким практикам с иронией: раньше суфлёрная будка находилась в театре балагана, теперь она размещается за телесуфлёром. Добавляя стереотип к стереотипу, массовая фабрика покадрово замедляет ход драматической эволюции, превращая человеческие взаимоотношения в повторяющийся росчерк перьевой ручки на одном и том же листе.