Я сосредотачиваю внимание на крупнейшем антиколониальном выступлении XIX века — Великом восстании 1857 года, известном британцам как Sepoy Mutiny, а индийцам — Первая война независимости. Почему гарнизоны раскалились до предела, как деревни Ганга превратились в арсеналы и что сохранила память предков — детали собраны в архивных донесениях, личных письмах и судебных записях.

Истоки конфликта

Гравитация имперского налога сушила крестьянские амбары, тогда как доктрина «Lapse» безмолвно поглощала княжества, чьи правители не оставили наследника. В результате трудовых повинностей и хищных займов раетты продавали семейные талисманы. Между тем прибыль Ост-Индской компании росла, а солдаты-сипаи, рекрутированные из тех же обезземеленных общин, ощущали растущее унижение. Капсюльные патроны, промасленные смесью говяжьего и свиного жира, послужили спусковым крючком. Для индуистов такая смазка оскверняла дхарму, для мусульман — нарушала шариат. Карикатира «Pig’s Baptism» в Calcutta Review недвусмысленно подтверждает злую иронию той политики.

Динамика боевых действий

Телеграфные провода висели над Гангской долиной, однако первые сообщения запоздали: 10 мая 1857 года гарнизон Меерут сорвался с цепи, и ярое пламя охватило Дели. Бахадур Шах II, дряхлый потомок Великих Моголов, вдруг оказался символом сопротивления. В Белой крепости я нашёл донесение капитана Хадсона, где тот именует старика «nominal king», реальность ходила иным путём. Маратха, раджпут, бирадер из Аванти — вся эта пестрая структура североиндийских сообществ встала под знамёна, украшенные изображением ханумана и полумесяца.

Летний зной не гасил порох, колонны сипаев двигались циклонами: Канпур, Лакхнау, Джанси. Рани Лакшмибай, овдовевшая правительница Джханси, вдохновляла войска, громоздя на седло две перевязи патронташей. В селе Агрена я увидел сюрикэнный наконечник «pata», переведённый на клинок европейского образца: пример культурной алкемии боя. На противоположной стороне стоял генерал Колин Кэмпбелл, вводивший тактику «flying column» – мобильных отрядов, режущих линии снабжения повстанцев.

Под Аллахабадом всплывает термин «zadidari» — система авансовых налогов, усиливших отчуждение земледельцев. В моих дневниковых записях фигурирует даже «chaurasi» — свод рыночных ограничений, казнивший любую торговлю без лицензии Компании.

К весне 1858 года импровизированный конфедеративный фронт развалился, армии Кэмпбелла и Хью Роуза взяли Дели и Гвалиор. Ост-Индская компания утратила мандат: Лондонский парламент принял Акт о правлении Индии, и виктория уступила место прямой короне. В научных источниках движение зовётся «катабазис» — понижение исполнительной автономии корпорации.

Я отслеживаю символический слой восстания — от бхаджанов о Джанси Ки Рани до пропагандистских литографий «The Devil’s Wind». Резонанс ощущался в Афганистане, Османской Сирии, даже на улицах Санкт-Петербурга, где публицист Писарев выводил параллели с реформой русской армии.

Пепел 1857 года греет политический дискурс Южной Азии: от лозунга «स्वराज» до уличного театра «nukkad natak». Мои исследования показывают, что фантом боли, оставленный теми сражениями, иной раз громче барабанов Данди. Каждый выстрел сипая пробуждает вопросы о праве на достоинство, о границах глобальных корпораций и о хрупкости империума.