Я привык опираться на корабельные журналы, голландскую бухгалтерию и берлинские брошюры, освободив их от пыли парадной патетики. Среди фигур эпохи Клара занимает особое место: животное, превратившееся в культурный симптом и финансовый актив одновременно. Живая кожа заменила экзотический трофей из кунсткамеры, а запах тропического ила вошёл в бальный альков.

Дорога из Явы

Голландец Дауэ Маут ван дер Меер забрал молодую самку на Суматре в 1738 году, снабдив трюм рисовой шелухой и кокосовым маслом, которое смягчало растрескавшуюся броню. На шельфе мысы Доброй Надежды команду осаждал эскапизм матросов: животное внушало суеверный трепет, смешанный с желанием прикоснуться к «живому единорогу». Корм подменялся пивной дробиной, стронций добавлялся в воду для минерального баланса — редкая практика, названная в судовом отчёте «парерга к рациону».

Громкий европейский дебют

Роттердам увидел Клару в 1741-м. Хозяин устроил процессии вдоль каналов: барабанщики задавали ритм, ряды плотников несли съёмную сцену, обтянутую пурпурным сукном. Публика отдавала по два гульдена, чтобы провести семь минут возле массивной головы, а потом ещё один за кусочек «роговой стружки на счастье». Во Франции набирала обороты «римская носорогомания»: Дидро сравнивал шкуру Клары с рифлёным фасадом Пале-Рояль, а Бюффон в «Histoire naturelle» ввёл термин «organum impressio» — тональное воздействие животного запаха на толпу.

Изменения охватывали даже гастрономию: парижские кофейни готовили «rhino-café» — смесь колониального робусты с древесной смолой. Сатирики пекли пряники в форме непарнокопытного, обмазывая глазурью цвета старого золота. В Лондоне по поводу каждого выхода животного на арену поднимался кордельер слепых нищих: слух о «гиганте, рожденном в грехе Ноя» притягивал медяки лучше уличной музыки.

Наследие и мифы

После шестнадцати лет гастролей организм выказал усталость. Гиперкератоз вызвал ксило подобное утолщение рога, а подагра ограничила подвижность на борту. Клара скончалась в 1758 году недалеко от Лондона. Чучело не сохранили: тёмная дубильная жидкость разъела дерму, оставив лишь фрагменты, переведённые в гравюру. Тем не менее мономиф продолжил жизнь: немецкие ярмарки выставляли деревянных «кларчиков», венские масонские ложи включили силуэт животного в ктесифон собственных эмблем, а ботаники назвали в её честь южноазиатскую лиану Rhinacanthus clarae.

Сегодня исследователь видит в феномене не курьёз, а прецедент глобальной циркуляции телесного знания. Клара превратилась в оптику, сквозь которую различимы колониальный товарооборот, театральная риторика Просвещения и зарождение поп-культового маркетинга. Мне остаётся вслушиваться в сухой хруст архивных страниц: они всё ещё пульсируют эхом громозвучного бега носорога по булыжнику империй.