Я держу в руках пожелтевший счёт берлинского кафе от ноября 1923-го: за чашку чёрного – 4,3 миллиарда марок. Такая цифра пугает даже привыкшего к архивным чудесам исследователя, однако она отражает простую арифметику денежного обвала.

Военный долг

Имперское казначейство с августа 1914-го оплачивало фронт выпуском Kriegsanleihe – военных облигаций, рассчитывая расплатиться чужими контрибуциями. Когда победы не случилось, бумажный поток превратился в долговой сукно, пропитанный промокшей кровью учёта. К 1918-му казна впитала инфляционное брожение: внешние займы закрыл блокада, значит, типографские валы вращались без отдыха. Реальный товарный ряд сократился, векселя плодились – относительная цена товара прыгала уже в три-четыре раза против довоенной планки.

Компьенский вагон закрепил поражение, а Версаль добавил камень: 132 миллиарда золотых марок репараций, индексированных на экспорт. Экономика, лишённая колоний и части сырья, получила двойное сжатие – налоговое давление сверху, кредитный голод снизу. Правительство Вирта обратилось к seigniorage, надежда строилась на мягкой девальвации, которая снизила бы реальную сумму выплат. Ожидание валютного дождя оказалось самоисполняющимся пророчеством: биржевой курс доллара к бумажной марке уже летом 1922-го выскочил за тысячу.

Русский узел

Январь 1923-го: французские сапоги гремят на брусчатке Эссена, берут под контроль уголь, сталь, каналы. Кабинет Куно провозглашает passiver Widerstand – пассивное сопротивление, оплачивая забастовки из государственного штемпеля. Налоговые поступления высохли, а траты выросли в геометрической прогрессииагрессии. Каждые две недели Банк рейха переустанавливали номинал купюр, вводили Trillionenschein, удаляя с гравюр старые цифры литографическим скальпелем. На уровне улицы рассчитаться золотом невозможно, поэтому население переходит к натуральному обмену, коммунальные власти печатают Notgeld – суррогаты на холсте, древесине и даже фарфоре.

Психология паники

Скорость денежного оборота теперь превосходила скорость оборота товаров: чековые книжки превращались в конфетти за несколько часов. Хозяйки брали получку утром и спешили к бакалейщику быстрее стрелок на циферблате, банкир Фельд давал ссуды, привязывая процент к индексу стоимости бумаги, а не капитала. В уравнении Фишера буква V – velocity – взмыла, переводя линейное увеличение массы денег в экспоненциальный рост цен. Уверенность в собственной марке испарилось, будто спирт под фенольным обдувом. Каждый считал, что завтра курсы ещё выше, а значит бумагу лучше обменять на уголь, медь, табак.

Осенью министр Людвиг Эрхард предложил рентенмарку, однако реализация поручена Шахту. Новая единица обеспечена закладными на землю и промышленное имущество – Bodenpfandbriefe. Ключ – жёсткий денежный тормоз: параллельное существование марок запрещалось конвертировать. 12 ноября 1923-го обмен установлен по курсу триллион к одному. Психологический перелом произошёл сразу, торговцы приняли свежий знак, ценники замерли. Монетарный шторм схлопнулся словно разорвавшийся дирижабль, оставив в воздухе кисловатый запах лакмуса.

Гиперинфляция Веймара родилась из смеси военного долга, репарационной удавки, оккупации ключевого региона и доверительного обвала. Денежная печать исполнила роль бензина, а ожидания – искры. 30000-процентный январский пик 1923-го был не случайной аномалией, а логическим завершением цепи решений, где каждый шаг усиливал предыдущий. Если подводить итог, то проблемой стала не сама эмиссия, а потеря социального контракта – tacita fides между государством и монетой.