Я держу в руках шлифованный фрагмент алебастра: капля света застыла в минерале четыре с половиной тысячелетия назад. Через такую рукопись камня читаю идею власти и смертности, которую древние мастера переводили на язык плоскости, рельефа, объёма. Стела, барельеф, статуя — три диалекта одной пластической речи, меняющейся вместе с ритмом династий.

Ранние истоки

Первые стелы Некрополя Нагада II напоминают стволы акации: вертикаль без лишних деталей, лишь резьба-силуэт. Плитка сланца давала тёмную бархатистую основу, где линейный углублённый контур контрастировал с природной фактурой. Уже здесь виден принцип синекдохического изображения: голова — вся личность, голень — весь бег, птица — весь воздух. Статуя в полный рост ещё редка, фигура-фетиш, вытёсанная из слоновой кости, вписывается в ладонь, превозносит хемисферию — так египетские литофоры называли округлую макушку как вместилище Ка.

Расцвет Старого царства

IV династия выдыхает гранит. Масса, стремящиеся к идеальной кубоформе тело фараона, выставлена вдоль процессий пирамидного комплекса. Мастера Мемфиса вводят прослойку (вставку из порфира в глаза), которая цепляет свет даже при низком угле заходящего Ра. Барельеф в мастабе Ти тестирует «тектонику формы» — термин архитектона Инени, означающий внутренний браслет сил, связывающих фронтальную плоскость и глубину реза. Лазуритовая инкрустация задаёт ритм дыхания, зеленый малахит клеймит кожу загробных полей Иалу. В тот же век анх-пилон (портативная стела с выпуклым навершием) кодифицирует сцены дарения: ладонь приносит сосуд хатхорит — образ трепета перед неизречённым.

Средняяее царство обогащает пластический словарь полиандрическим идеалом — правитель рядом с супругой и наследником, равновесие Ка-Ба-Ах. Посмертная маска Сенусерта III отличается артистическим оформлением веков, линии рта прикусаны, словно гранит пережёвывает время. В барельефе Карнака высекают «линии тревоги» — едва заметные надрезы на щеке, я фиксирую эту ритидиографию как ранний пример психологизации образа.

Акцент Амарны

Амарнское диковинные Эхнатона обрушивает канон: вытянутый торс, живот-полумесяц, перетекание контуров. Известняк, мягкий, словно подсушенное тесто, податлив для «анастилоза жеста» — приём повторного съёма и установки конечностей после зрительской реплики. Рельефы Дома радости регистрируют солнечный луч-картуш — аксион световой энергии, который художник высекает в виде вогнутого угла: тень становится литургией. Пигмент охра кадмина (смешении охры и помогавшего кадмия) даёт оранжево-розовый отблеск жизни, позже смытый повелением Тутанхамона, но сохранившийся в микропорах известняка.

Поздний период, объятый риторикой Сайской школы, роняет тягу к гигантизму и обращается к нюансу. Диоритовая статуя Нектанеба II лежит ныне в Сан-Карло алле Мандини, на голени высечён иероглиф шен (вечность) глубиной лишь 0,3 мм — ­седима сахарного зерна. Я провожу иглой-склерометром и обнаруживаю фазовый переход: диорит не даёт искры, что говорит о способе охлаждения заготовки в промывных бассейнах. Микропетрополярография выявляет вкрапления казита — редкий пироксен, поставленный караваном из Вади Гадида.

Птолемеи, впитавшие эллинизм, развёртывают фронтальный рельеф в почти скульптурный высоко рельеф. На стенах Филы тело Исиды уже дышит македонской просто-скинь, а надпись ведёт себя как партитура: крупные знаки для глаз богов, мелкие для жрецов. Я ставлю точку в вёрстке столетий и вновь трогаю алебастровую кошку: холод прежней руки владыки Небесной Двойной земли дышит сквозь толщу эпох.