С утра четырнадцатого мая тридцать пятого я спустился на станцию «Сокольники», ещё пахнущую шведским лаком. Официоз вокруг гремел медью духового оркестра, однако служебный тон подземки диктовала сухая телеграфная команда: «Интервал — пять минут, скорость — сорок пять». Публика, привыкшая к трамваю, оглядывалась на керамику свода так, будто вошла в дворец. Обращения дежурных звучали почти театрально: «Проходите без остановки!» Правда, через час возникла первая задержка — перегиб контактного кабеля у парка «Культуры». Ликвидация заняла восемь минут, пресса умолчала, расписание переписали карандашом прямо на обороте путевого журнала.

Расчёт пропускной способности базировался на дореволюционной схеме петербургского саркосфена* (экспериментальный доклад профессора Покровского о «клеточном» перемещении толпы), инженеры применили аллогенезисную диаграмму (граф, описывающий стыковку неоднородных потоков) для вычисления распределения людского потока. Снаружи таких деталей никто не видел — под перроном скрывалась сеть приборов «Меторка»-М петроградской фабрики. Они считывали вибрацию рельс и передавали телеграммы в центральный пост на Комсомольской площади. Дежурный Чекин фиксировал цифры в журнале тёмно-вишнёвой тушью — бумага пропитывалась, будто при вскрытии письма Лермонтова, — прямо из чернильницы, отлитой из бронзы старой рейки.

Шахматный ритм рейсов

Эшелонирование при первоначальной длине линии выражалось шахматным принципом: составы встречались лишь на промежуточных точках — паровозник сказал бы «крест» — поэтому пассажир видел встречный свет фар только возле станции «Красные Ворота». Длительность стоянки регулировалась жёстко: двадцать секунд для посадки, восемь для закрытия дверей, три для проверки вынесенного сигнала. Машинист Берников хранил секундомер на цепочке, подаренной Рюттингером из Siemens-Schuckert, и при малейшем отклонении прикусывал губу до крови, будто канцелярист при просрочке отчёта.

В первый рабочий цикл выделили сорок три машиниста, тринадцать помощников, пятнадцать сигналистов, сумму дополнял резерв из студентов МИИТа. Контроль соблюдения норм обеспечивали «чёрные ходоки» — инспектора без формы, шедшие в толпе пассажиров и слушавшие стук осей. Я вычислил их по характерному футляру для циркуля.

Тихая пулемётка сигнала

Самым хрупким звеном оказалась сигнализация. Электропневматические семафоры Warner раздавали дробь, получившую прозвище «пулемётка». Каждая вспышка означала разрешение отправлять вагон, при несогласии механической шайбы замыкался аварийный круг. В ночь с пятнадцатого на шестнадцатое контактная щётка на станции «Охотный Ряд» обгорела из-за микродуги длиной три миллиметра. Пауза растянулась на одиннадцать минут, публика томилась под сводом, слушая эхо буржуазно-революционных песен в исполнении духового оркестра. Для разрядки диспетчер велел оркестру сыграть «Яблочко».

Холодная смазка «БНК-5» спасла оси от перегрева. Формула включала калий и магний, столь экзотический состав вызывал недоверие постовых, привыкших к дегтярной мази. К исходу первой недели потребность в оборотных работах достигла пика: втулки вагонов шлифовали прямо на «Смоленской», подняв медистый аромат сурика.

Первый день без афиши

Субботним утром шестнадцатого числа агитаторы не раздавали плакаты, проверяя функциональность сети без зрелищ. Поток к обеду просел почти на четверть. Мне удалось проследить маршрут рабочей смены: секретарь райкома Гусак пересаживался три раза подряд, проверяя отголоски подземной акустики. Через него архивный наряд «Хранитель-10» получил данные о фактической загруженности: шестьдесят человек на вагон при проектной норме семьдесят пять. Такая разница позволила приостановить закупку дополнительного подвижного состава и сэкономила тридцать два миллиона рублей — сумма астрономическая для довоенного бюджета.

Женщины-контролёры, прозванные публикой «сиренами лампы Дюфло», держали осанку на высоте, складывая билет-клёц в портативное хранилище «УНИ-3». Во время интервью они вспоминали холод каменных перронов сильнее любого шума. Пронзительный озон нового контактного рельса, сверкающего фиолетом, въедался в пальто крепче духов «Красная Москва».

Открытие подземки подарило столице пульс, звучавший в регистре ля бемоль — так индикатор напряжения дрожал на отметке 550. Я храню тот прибор в архивах института транспорта, на шкале по-прежнему мерцает исходная краска. Когда ставишь его к уху, слышится отдалённый гул первых составов, будто город продолжает нашептывать пароль юности.

* Саркосфен — расчётная модель, описывающая движение толпы через «клеточную» сетку.

Аллогенезисная диаграмма — метод оценки взаимодействия разноскоростных человеческих потоков, созданный математиками военно-транспортного отдела в двадцатых годах.