Я листаю пергамент «Rotuli Parliamentorum» и словно всматриваюсь в потайные комнаты Савойского дворца. Джон Гоут, герцог Ланкастерский, остался в учебниках как «дядюшка короля-мальчика», но рукописи нашёптывают другую легенду: англиканский двор гудел от похоти, долгов и алхимического чудачества.

Королевская опека

Зимой 1377-го Ричард II ещё боялся собственного коронационного плаща. Полный регентский пакет Гоуту предоставить отказались, опасаясь соседства честолюбия и крупного войска. Формула компромисса родилась на советах в Вестминстере: герцог курирует внешние дела и финансы. Мне нравится слово «курирует» — за ним скрывалось бесцеремонное изъятие налогов на войну с Францией. Казна пустела, зато личный мешок Ланкастера пух от таможенных «репарций». Рыцари-квиртеры (от лат. quiritare — «требовать») шептали о финансовой симонии, но боялись потерять пожалования.

Любовные интриги

Публичная жена — Констанца Кастильская, титулярная королева-экзуль. Наследство обещало пиренейский трон, но в Ланкастере больше интереса вызывала Кэтрин Суинфорд, придворная «dame de compagnie». Я нашёл счёт на поставку фламандских ветиверных духов, выписанный на её имя. Четыре бастарда, впоследствии легитимированные как Бофорты, — прямое свидетельство ласцивии, сопряжённой с расчётом: будущие Бофорты укрепили ланкастерскую фракцию Палаты общин. Опальный диакон Томас Мерни назвал герцогиню «mulier regni», женщиной, владеющей королевством, за что лишился бенефиция и получил короткую дорогу к Тауэру.

Заговоры и мистика

В 1381-м, во время крестьянского восстания Уота Тайлера, я нахожу Ноута в Шотландииии — уклонение, равное политическому себициа (любви к себе). Столица полыхала, а герцог писал магистру алхимии Кальверли письмо о «Lapide regis», камне короля, способном превращать кровь в золото. Лондонская молва вывела параллель: алхимический опыт служит отмывке грабежей. Одновременно супруги графа Оксфорда обвиняли Гоута в адюльтере с Леди Пенбул, своеобразной «герольдической шлюзой» между камерами Совета и кабинетом любовницы. Суд присяжных, набранный из вассалов Ланкастера, истцам отказал. Приговор помогал куртуазная фраза: «герцог не мог пребывать в двух ложах одной ночью».

Молчание хрониста

Труворд, автор «Eulogium Historiarum», умолчал о теле Кэтрин Суинфорд, но дал косвенный штрих — «dux plumbeus» (свинцовый герцог). Свинец символизировал не тяжесть доспехов, а нрав: плотский, плавящийся при слабом нагреве. Я открываю глоссарий монаха Валанса: «plumbeus = luxuria». Готическая вуаль снимается — моральные аллегории прятали реальные постели.

Политический брак-покров

Герцог устроил брак 12-летнего Генри Болингброка с Мэри де Бомонт, чтобы соединить ланкастерские поместья с владениями Бомонтов. Я наткнулся на брачный контракт, где одним пунктом прописан «ius prelibandi» — право первого ночлега герцога в покоях невесты. Римский юрист Иво Кардиналис записал маргиналию: «mere arrogancia», голое самоуправство. Гоут ослушался папских булл, но никто не решился нести обвинение ad limina.

Смертный распад

В феврале 1397-го Гоут умер от «fyrdec febris», вероятно, туберкулёзной горячки. Клерик Антверпенский заметил, что последние недели герцог жил в отрезанной от палаты солнечногорскогоом кубикуле, стены которого обтянули чёрным дамаском — попытка спрятать «tabes dorsalis» (сифилис третьей стадии). Симптоматика перекликается с описанием: ночные крики, падения, слабость ног. Посмертную маску залили пчелиным воском с миррой, чтобы нивелировать язвы.

Эхо регентства

Мои пергаменты складываются в треугольник: алчность, плоть, политика. Легионы бастардов, переполненные сундуки и вуаль алхимии подготовили почву для падения Ричарда II и прихода Ланкастеров. Публичные скандалы стали идеологической смазкой будущего переворота. Когда я закрываю фолиант, остаётся ощущение, будто Савойский дворец всё ещё пахнет ветивером Суинфорд.