Я привык судить о дальних рейсах эпохи позднего паруса не по романам, а по конторским ведомостям Ост-Индской компании, журналах морских лейтенантов и письмах боцманов. В этих источниках скрип каната слышен яснее, чем звон кордитов грядущего века: бочки с гидромелом, злобное поскрипывание латунных шпилек, рваный ритм помпов — так звучал мир, когда пар над котлами ещё не поднялся.

Парус и мир

Корабельный «скелет» конца XVIII века покрывали медные листы — обмеднёнка. Она рождалась из союза Королевского флота и Уральских рудников, устраняя буро-зеленый нарост тередо. Поверх шли пуансоны — клейма чеканщиков. Сходу видно: «Boulton & Fothergill — 1791». Главной навигационной звёздой оказался хронометр Джона Гаррисона. Благодаря равномерному ходу балансового колеса капитан сверял долготную разницу без зверского промера лунных расстояний. Штурманы называли прибор «металлическим солярисом», хотя нередко прятали чудо-коробку в гардеробец с подушками из конского волоса — крен портил всё равномерие.

Судовой быт зависел от плотности холщовых парусов. Главный грот, грод-брамсель, кливер, бизань — каждая тряпка, по словам рейд-мастера, «капитал превратный». Проткни её — продырявь казённый кошель. Потому на верхнем ярусе дремал «матрос-парусник»: игла, смоляная нить, узел «марлинспайк». Его рабочее место пахло дегтём, просоленным телом и терпугой.

Жизнь на борту

День начинался с команды «Поднять пентер-блоки!» — сигнал сменить вахту. Коки раздавали «бурдягу» — коричневый отвар вяленых яблок. Дальше — разнос порций солонины. На флоте Адмиралтейства паёк включал три четверти фунта мяса и егоединственный лимон в неделю. Кислый плод считался противоядием против цинготного хрипа: ещё не выпавшие зубы ценились выше пистолета. В тропиках плыла другая беда — «кохия» (жар цунами). От неё спасал «виндж», то есть полуночная смена, спящая прямо на решётке люка, где гулял ветер.

Пассажир видел корабль иначе. Богатый фабрикант вёз бочонки кассии, священник — прессованные листы Библии на тамильском, натуралист — ящик с нелетающей гагой. Их кабины убирали юнги-«кабанчики». В трюме соседствовали бобровые шкурки, цибарки с порохом и россыпь фарфора из Цзиндэчжэня. При качке кружево трещало, фарфор пел, порох шептал.

География риска

Первой преградой на западно-восточном пути служил Фолклендский шквал, прозванный «хищным колибри»: крошечный по времени, убийственный по силе. Дальше, между 35° и 40° ю. ш., правили «ревущие сороковые». Там геройствовал гафель-маркиз — длинный вал, разъедающий килевую планку. Капитан предпочитал встречаться с ним под полупустыми марсами, иначе ординарный клевер рвала на ленточки.

С февраля 1805 года гаванские каперы сопровождались «патентом контрабандира» Наполеоновского приказа. Корсары не церемонились: абордажные кошки впивались в привальный брус, и на палубу сыпались люди в коротких куртках цвета пеммы. Здесь помогала короткая шлюпочная пушка «короновка» и «хлыстовая» тактика: резкий поворот фордевинд, вынос ковгама и залп картечи по трапу.

Торговый расчёт

Кругосвет в ту эпоху стоил, по курсу 1799 года, около 6 фунтов стерлингов на тонну водоизмещения. Том Багг, клерк Ост-Индской конторы, вывел формулу: «тонна × три четверти залога × индекс пряностей». Так появлялась прибыль — аркада чисел, достойная Версальского счётовода. Маржа поднималась при продаже сандала в Кантоне и патоки в Кингстоне. Рентабельность ухудшали агаты Бомбея: тяжёлый груз, низкий оборот.

Возвращение

У входа в Ла-Манш матросы обматывали шкоты красной шалью — знак скорого расчёта. Скот-головы уже считали доллары за «право каботажа». В этот момент широта 49° с. ш. пахло овсяной кашей из родного графства. Кто-то прятал усачей-карасев в кармане куртки, надеясь удивить жену. Я нахожу в этих историях простую формулу позднего паруса: три ветра, один хронометр и бесконечная линия горизонта, где каждый градус долготы оплачен потом, медью и деревянной щепой.