Когда слушатели ждут одного имени, мне приходится разбирать целый гербарий биографий, протоколов и тетрадей. «Отцовство» в данном случае напоминает палимпсест: слои почерков перекрывают друг друга, просвечивают, вступают в полемику.

Манхэттен и миф

Оппенгеймер действительно руководил научным ядром проекта «Манхэттен», однако первый концепт цепной реакции записал Лео Силард ещё осенью 1933-го на листе из гостиничного бланка. Он предложил идею самоподдерживающегося деления, ввёл термин «breeding» — «размножение» нейтронов. Тогда ни Силард, ни коллеги не догадывались о будущем клейме «отца». Его вклад похож на пачку семян в общий банк: без них урожай невозможен, на поле вспахивали другие.

Предварительные расчёты критической массы урана-235 провели Отто Фриш и Рудольф Пайерлс в 1940-м в Бирмингеме. Их меморандум со штампом «Most Secret» лег только на стол министра авиации, документ стал поводом для промышленной программы TUBE ALLOYS. Каждый абзац там звучит как аллюзия к алхимии, хотя авторы писали сухим тоном физиков-экспериментаторов.

Роль Гротриана

В 1941-м Джон Кокрофт познакомил молодых кадетов Королевских ВВС с понятием «диффузионная сепарация» — метод, позднее доработанный Джорджем Кротти (рефлексный физико-химический приём, названный по решётке Гротриана, показывающей спектральные уровни). Звучит эзотерично, но речь шла о простом: как отсеять тысячи тонн гексафторида урана, чтобы получить граммы оружейного изотопа. Кротти остался в тени, потому что пресс-релизы предпочитают яркие фигуры, а не лабораторно-технические карточки.

Уравнение майора Кэннона — малозаметная формула баллистического импульса для пушечной схемы «Thin Man». Автор — артиллерист, не физик. Кэннон рассчитал, что длинный ствол удваивает линейную скорость урановых «поршней». Однако конечный дизайн «Little Boy» опирался на совет Гарольда Агню: сократить ствол, уменьшить рассеяние нейтронов, снизить вероятность преждевременного «predetonation». Таким образом каждая инженерная деталь проходит цепь рук, пока журналист задаёт один вопрос: «Кто отец?»

Таким ли был Оппенгеймер?

Оппенгеймер блистал синтезом: соединял матрицу идей, дисциплин, характеров. Его кабинет напоминал Hors-texte в типографии — непагинированный лист между главами, где переплёт допускает отступление. Он вел диспуты о спин-орбитальном взаимодействии с Бете, спорил о джайровекторе с Тейлором, уговаривал Тьюринг прислать криптоаналитиков. Когда 16 июля 1945 года взрыв «Троицы» подсветил пустыню Jornada del Muerto, Оппенгеймер процитировал Гиту, а рядом Силард писал в дневник горькую максиму: «Идея ушла из лаборатории, как джин из фляги».

Курчатов, Маре, фон Вайцзеккер дополняют панораму. Курчатов ввёл термин «плутониевый конус» для описания нейтронного зеркала, Хан ещё в 1938-м заметил «уменьшение массы после деления», хотя не уяснил энергетику процесса. Родословная бомбы напоминает Nachlass — посмертный архив: бумаги перемешаны, даты перекрываются, подписи частично стёрты.

Фокусировка мифа облегчает цитирование, но искажает динамику коллективного творчества. В антропологии есть понятие «кузнечная коммюта» — ритуал приписывания изделий конкретному мастеру, чтобы придать товару статус. История науки реагируетрует сходным механизмом: рынку идей требуется лицо на обложке.

Хотя Оппенгеймер оставался фронтменом, патент Силарда № 2 690 402 признаёт приоритет реакторной схемы, меморандум Фриша-Пайерлса — расчёт критической массы, инженерная группа Дайсона — обтекатель «Fat Man», Джордж Кистиаковский — имплозионную линзу. Сотни сюжетов соединяются в кристалл, где каждая грань — крошечный нектар аналогона (редкий термин у химиков, описывает молекулу-заменитель).

Сетевой подход, предложенный историком науки Латуром, называет подобную конструкцию «актанто-раллиента» — слой множества акторов, изображённый единичным портретом. Оппенгеймер совпал с этим штампом, но не был единственным центрирующим вектором.

Я предлагаю иной взгляд: «отцовство» как фигура речи существует для школьных конспектов. В действительности атомная бомба – продукт полифонии, где дирижёры, инструменталисты и даже настройщики рояля остались безымянными. Любая попытка вычленить одного отца превращается в апофатику (от греч. «отрицательное высказывание») — перечень тех, кем создатель не был.

Силард вспоминал, как Эдвард Теллер назвал его «великой акушеркой» бомбы, а не отцом. Теллер-то сам предпочитал образ «катализатора». Амбивалентность метафор подтверждает: авторство распылилось, подобно нейтронному потоку, проходящему через кадмий.

Судьба протагонистов после 1945-го стала послесловием к вопросу. Силард занялся биофизикой, Оппенгеймер курировал Институт перспективных исследований, Пайерлс вернулся к теории твёрдого тела. Ни один не настоял на монополии титула. Тень мифа выросла в медиа графике холодной войны, когдаа требовалось персонифицировать ужас и героизм одновременно.

Я завершаю выводом: у атомной бомбы нет одного отца, лишь солидарная цепочка умов, рук, инструментов. Идея, как редкая бактерия в чашке Петри, делилась, мутировала, пересекала океаны, пока не переросла в оружие. Историку остаётся расслоить метафору на имена, годы, формулы, чтобы вернуть изделию человеческий, коллективный профиль.