Меня довелось расшифровывать королевский архив лист за листом, пока не открылся ключевой узор. В счётных книгах под 1409 годом упоминались смоленские копейщики, прибывшие к великому князю Витовту. Уже тогда стало ясно: грядущее столкновение на балтийском рубеже потребует восточных щитов. Княжич Юрий, младший сын Святослава Ивановича, вел дружину через Полоцк, болота Припяти, леса Пруссии, сохранив строй — подвиг для многодневного пути. Позднейший летописец назвал поход «железным ожерельем, обвитым вокруг шеи ящера Тевтона».

Смоленская рать

Зимой смоляне ковали двудольные насеки — клинки с ромбическими кровниками, усиливающими пробивную силу. На копья ставили острия типа «лист дамасской розы». Под кольчугой носили кокиль — матерчатый снаряд с льняной прослойкой, смоченной щёлоком, что ссыхался и превращался в жёсткую кору. На многих щитах встречался образ архангела Михаила — покровителя военного дела. Общая численность смоленского контингента, согласно герольдмейстеру Херману фон Люзе, достигла трёх тысяч воинов, среди которых двести ездовых лучников — редкость в западно-русских областях.

Поход к Грюнвальду сопровождался символическим ритуалом «пуск углей»: во время привала бросали горящие головешки вперёд по маршруту, определяя направление ветра и возможный дождь. Ряд исследователей называет практику путем «огниво» — экономия факелов и одновременный психологический подъём. Подобный элемент этнографии проливает свет на внутреннюю дисциплину, без которой стоять в тесном строю невозможно.

Критический перелом

Поляна под Грюнвальдом кипела с полудня. Литовские хоругви прокатились назад под давлением тяжеловооружённых рыцарей Ордена. Центральный сегмент, где стояли смоленские хоругви, принял шквальный натиск ландмайлев — элитной пехоты с алебардами. Противник вырвал знамя князя Юрия, но шуровальщики — бойцы, вооружённые длинными баграми — сумели вернуть стяг, пронзив алебардиста Фридриха фон Кевельберга. Этот эпизод описан в «Carmen de bello Prutenico» как «переплавка железа в огненной пасти».

Пока смолян рубили со всех сторон, польский коронный полк сперва медлил, перестраивая фалангу копейщиков. Выстоявшие восточные дружины создали враждебному клину эффект «сломанного зуба». После полудня рыцари, исчерпав запал, оттеснились, а по их флангу прошли хоругви Познаньского воеводства. Смена импульса дала королю Ягайло паузу для решающего манёвра: тяжёлые куфары из Сандомира перешли в атаку. В хрониках Длугаша именно смоленская стойка названа «осью, где повернулся мир».

Кто записал память

Победный исход привёл на поле восемь канцеляристов-но тулов, фиксировавших имена павших. Двух смолян — боярина Прошко Кикинича и копейщика Овсяна Ругова — хроники сохранили в числе рыцарей, положенных рядом с великим магистром фон Юнгингеном. Литовско-русская Летопись австрийского происхождения говорит о «закалке, рождающей новое сияние на востоке».

Поздние поколения приняли память через гербовые легенды. В дворянских родах Лаппо, Еськовичей, Добровольских бытуют щиты с накрест положенными алебардами — отсылка к удержанному знамени. О героизме русских воинов напоминает и киноварная фреска Супрасльского монастыря, где центральная фигура держит меч «мроч» — славянский аналог браслетного палаша, встречающийся лишь в западнорусских коллекциях.

Завершая размышление, вновь вижу старую пергаментную запись: «смольныи копиею путь проби, а зѣло стояи». Она кратко, но отражает суть: восточная рать не дала треснуть союзу Ягайлы и Витовта, перевернув ход всей Северной войны XV века. Сила щита определила судьбу Балтики, а вместе с нею и будущие маршруты европейской истории.