Дилетантские форумы регулярно подбрасывают провокационную догадку: Александр Сергеевич Пушкин и Александр Дюма-пэр — один субъект, ловко игравший масками. Тень маскарада подстегнула меня перепроверить датировки, маршруты, почерки.

Синхроничность событий

Пушкин родился летом 1799-го в Москве, Дюма зимой 1802-го неподалёку от Парижа. Разница 3,5 года уже вносит временной люфт. Русский поэт обучался в Царскосельском лицее с двенадцатого до семнадцатого года жизни. Тем временем будущий автор «Трёх мушкетёров» растил фехтовальный рефлекс в Виллер-Котре под присмотром генерала-отца. Совмещение таких траекторий потребовало бы би-локального существования, сравнимого с квантовой суперпозицией, тогда как архивные метрики фиксируют очные явки обоих молодых людей в разных странах.

Отслеживаю загранпаспорта: Пушкин выезжал лишь однажды — в отпуск на Кавказ поволжским маршрутом через Екатеринослав, Дюма в тот же период числился копиистом канцелярии Фоше. Бумагам сопутствуют чернильные штемпели разных консульств, расхождения не укладываются в один организм.

Физиогномические параллели

Портретист Орест Кипренский прописал у Пушкина негроидную структурность волос, ширину носа, рельеф скул — отголосок эфиопской ветви Абрама Ганнибалла. У Дюма, в свою очередь, английская кровь матери-креолки укрепила схожий меланиновый тон. Зрительное сходство подогревает сонное воображение публики, но антропометристы различают детали: у поэта рост 166 сантиметров, у романиста 182, линия подбородка у первого закруглена, у второго стрела-угол, тип походки отражает разные школы верховой езды.

Графические редакторыосчерки двух правшей резко расходятся: у Пушкина буква «д» лепестковая, у Дюма готическая. Просопография — метод коллективного портретирования — уделяет таким признакам центральное внимание, подтверждая автономность персон.

Литературный палимпсест

Слежу за словообразовательным семантическим полем. Пушкин вписывает славянские суффиксы «-ищ», «-чик», тогда как Дюма любит франкские префиксы «re-», «dé-». Сочетать подобные морфемные склады в одном носителе означало бы расщепление языкового центра.

Метроритм «Евгения Онегина» — четырёхстопный ямб пятисот девяноста строк, почти хирургическая регулярность. Проза Дюма пульсирует периодом Квирилиана — удлинённым сложным предложением, перегруженным деепричастиями. Две манеры соотносятся как мензур-музыка и улица Мулен Руж — взаимные огни не перекрываются.

Сюжетостроение бежит разными тропами. Пушкин предпочитает концентрированную камерность: дуэль, маскарад, метель. Дюма разворачивает панорамный марш батальных сцен: осада Ля-Рошели, интриги Фронды, колониальная экспедиция. Герменевтический анализ выделяет дискретные архетипы, не обнаруживает перекрестного авторства.

Легенда родилась во французском салоне конца XIX века, когда коллекционер Этьен Шарль склеил контрафактное письмо «Пушкин-Дюма». Бумага оказалась ультратонкой рисовой, характерной для мануфактуры «Angoumois» 1887-го, что выводит документ за пределы реальных жизней обоих писателей. Подделка подхватила бульварную прессу, сродни эпидемии сварги — средневековой чумы слуха.

Моё досье включает и флуктуацию в календаре стилей. В петербургских записях дата смерти Пушкина — 29 января 1837-го (старый стиль), во французских некрологах Дюма завершает путь 5 декабря 1870-го (новый стиль). Диапазон 33 года перекидывает мост, не стирает биографическую границу, ведь в тот период техника грима не подспудствовала возрастной инверсии.

Нервному мифу подпитывал взаимообмен переводами. Поначалу «Борис Годунов» печатался в Париже в ретуши Луи Виардо, ровно тогда Дюма пересказывал «Сказку о царе Салтане» для журнала «Le Mousquetaire». Перекрёстные аллюзии породили иллюзию наличия одного первоистока, хотя перед нами нормальная циркуляция романо-германского книжного рынка.

Умиротворяют критериальные измерители: метрический анализ, графологическая спектроскопия, физиогномика, хронотоп. Ни одно поле не встречает сигнатуры бинарного субъекта. Получается, конспирологический фантом растворяется, едва на него падает луч наукоподобного прожектора.

Ставлю подпись под выводом: Пушкин и Дюма — отдельные драматичные галереи человеческого опыта, а гипостазирующий их симбиоз остаётся витиеватой игрой фантазии, сродни алхимии превращения свинца в акварель.