Я часто листаю описи Московского Воспитательного дома: бумага хрустит, будто скорлупа, внутри которой когда-то прятались тысячи новорождённых. Фамилий почти нет, сплошные номера. Антоним личной истории.

Екатерининский проект заботы

Императрица придумала дом призрения как лабораторию Просвещения. Долги разорённых монастырей, доходы с винокурен и особый сбор с игральных карт направлялись в общий котёл, где кипел замысел «выкормить» подданных. Государство признало младенца инвестиционным объектом: вложенные ассигнации обещали окупиться налогами взрослого ремесленника или рекрута. Модель подпитывала демографический азарт эпохи после северных и турецких кампаний: каждая «ревизская душа» ценилась дороже серебряной гривны.

Система предполагала безымянность. Матери бросали ребёнка в «коло́ворот» — вращающийся барабан у ворот, получая право уйти без допроса. Обряд напоминал античный κλήρωσις, жеребьёвку судьбы: выйдет ли подкидыш из мраморной скорлупы живым? Смертность нередко поднималась до 70 %, и всё же проект двигался вперёд, подобно тяжёлому фрегату, которому ветер нравственности придавал скорость, а балласт финансов — устойчивость.

От яслей к фабрике

Регламент делил детей на касты. До трёх лет — «грудники», затем «дольники» (от слова «доля», казённое содержание), к одиннадцати — «ремесленники». Каждого обучали чтению, счёту, храмовому пению. С двенадцати начиналась диаспора: мальчиков снабжали паспортом странника и отправляли в мануфактуры Твери или Ивановской слободы, девочек — в шёлкоткацкие корпуса, либо в «низовые отделения» для кружевной работы. Эксперимент использовал принцип «амерганж» — раннего контрактного найма, пришедший из Лиона. Подкидыш становился живой купонной рентой: мастер получал рабочую силу, казна — процент от заработка.

Армия тоже стояла в очереди. В 1805 году военное ведомство запросило у Воспитательного дома 1500 подростков «доброй стати». Так возник феномен «кадетов-подкидышей»: сирота надевал мундир, ещё не освоив зеркальные коридоры института. В архивных каталогах хранятся их антропометрические карточки, напоминающие орудийные паспорта: рост, обхват груди, количество выбитых молочных зубов.

Чужие судьбы казны

У приюта имелась вторичная функция — санитар королевства нравов. Городские власти стремились снизить число детоубийств и «незаконнорождённых на улицах». Коловорот давал анонимность, снижая градус стыда. В европейской публицистике явление получило название «камера милосердия». Русская традиция предпочла термин «миловерная тайна».

Моралистика сочеталась с сухой бухгалтерией. Средняя стоимость содержания одного ребёнка — 25 рублей ассигнациями в год, тогда как набор рекрута обходился удвоенно. Подкидыш оказывался выгодной инвестицией: выживет каждый третий — и казна не уйдёт в минус. Так родился феномен «казённая сирота» — человек, чей долг государству начинался до произнесения первого слова.

Я сталкивалcя с письмами выпускников. Один ткацкий подмастерье благодарит «Дом» за грамоту, другой просит освободить от рекрутчины «по мозговой водянке». В ответах канцелярии слышен скрип колёс огромного механизма: жалость допускается, когда вписывается в смету.

Окончание истории оказалось печальным и предсказуемым. Конец 1830-х принес эпидемию оспы, казну подточили военные займы, проект начал ссыхаться, словно корабельное полотно без смолы. Реформы Александра II окончательно превратили приют в рядовое благотворительное учреждение. Но память о нём жива в тысячах архивных дел — своеобразных «органеллах» социальной машины, созданной для превращения брошенного младенца в счётную единицу государственной экономии.