Несносный бывалый: хроники евгения моргунова
Я хранил в институтском фонде плёнку «Бранислав Нушич» и случайно обнаружил там ранний эпизод с юным Евгением Моргуновым. Кадры показывают настырного паренька, чья пластика уже подсказывала будущую карикатурную гипербатею — приём, при котором жест опережает реплику и тем самым создаёт смеховой резонанс. С той минуты начался мой многолетний диахронический разбор актёра, прозванного Несносным.
Точка старта
В 1948-м худсовет «Мосфильма» выдал юноше минимальный аванс, а вместе с ним и урок аудиториума: подлинный талант требует усидчивости. Моргунов отвечал стихийной настырностью. Одновременно он штудировал труды Бергсона о смешном, пользовался приёмом «смещение поведенческого центра» — перемещение комического акцента с действия на паузу. Уже в дипломной работе по ВГИКу он внедрил термин «гумористическая амфиболия» (двусмысленность, вызывающая смех), опираясь на древнегреческий трактат Филиппа Опунтского.
Маска Бывалого
Дуэт с Леонидом Гайдаем породил триархию Трус-Балбес-Бывалый. Моргунов построил своего громилу на принципе паралогизма: логическая цепь обрывается внезапным абсурдом. В «Операции “Ы”» актёр применил редкую для комедии фугеидность — повтор реплики в иной тональности, что создаёт музыкальный ритм диалога. Физиогномисты признают грим Моргунова образцом гипертелоризма (расширенного межглазья), подчёркивающего простодушие при наружной агрессии. Картина получила высокий индекc у зрителей не только благодаря режиссуре, а ещё из-за сентиментального контрапункта: громила-балагур скрывает детскую обиду на «мир удачников».
Поздний резонанс
После творческого расхождения с Гайдаем артист углубился в характерные второстепенные роли, отчасти напоминая эпизодические камеди комедии дель-арте. Период 1975-1990 сопровождается маргинализацией: студии требовали пластической сдержанности, тогда как Моргунов силён в барореактивной кинематографической манере — мгновенной смене внутреннего давления кадра. В конце девяностых я беседовал с актёром в Доме кино: он цитировал Фальстафа, хохотал над собственным пузом, называл его «пневматическим штурмом». Архетип Бывалого превратился в культурный мем, подчёркивающий советский архикосмизм: грубая сила побеждена собственной глупостью.
Финал пути Моргунова похож на древнегреческую клепсидру: поток лишался воды, однако метка времени оставалась. Его кадры всё ещё блуждают в коллективной мифологии, где нагловатый долговязый типу в полосатой майке оказывается зеркалом народного лукавства. Отталкивающий, притягательный, шумный — именно так запоминается Бывалый, и в архивном свете передо мной встаёт личная максима Моргунова: «Смех — доспех, а доспех всегда звучит громче меча».