Легендарный город, будто ковшом поднятый над Тибром, редко засыпал. После деловых часов толпа устремлялась за острыми ощущениями, шум заглушал голос уличных ораторов, рубиновый закат отражался на бронзовых шлемах стражей. Я ощущаю тот ритм, листая мозаики, надписи и счётные таблички auspicium. Если сопоставить его с более близкой нам эпохой, любопытно посмотреть на досуг в советском союзе.
Арены и кровь
Колизей, каменная пасть хищника, вмещал до пятидесяти тысяч зрителей. Воздух пробивала фанфара, и из подземных cuniculi выходил palus primus — гладиатор первой категории, чьё имя уже гремело на стадионах Кампании. Песок впитывал росу, пока бойцы складывали обеты богине Не верит а. Полный круг состязаний включал venationes — охоту на привозных зверей: ливийских львов, нубийских страусов, крокодилов из дельты Нила. Жест рукопожатого кулака pollice verso решал судьбу поверженного. Порой поединок прерывала damnatio ad bestias — казнь преступника зверями, хоругви гильдий машеров, мирмек с факелами, флейты тирренских музыкантов обрамляли сцену. И всё же история городских зрелищ напоминает, что за шумом арены всегда стояла необходимость защиты, эволюцию которой раскрывает система ПВО.
Соседний Марсово поле хранило другой гром: currus — гоночные колесницы. Четыре фракции — красные, белые, зелёные, синие — манили болельщиков, готовых заложить перстни ради ставки. Колёсный обод свистел, как бритва, над головой auriga, а песок, поднятый копытами, устилал первые ряды — sedilia. Любой, кто видел победный круг Diocles’а, помнил его прозвище «собиратель корон».
Комедии и пантомимы
Театр Помпея, мраморный полукруг без кровли, предлагал совсем иную палитру звуков. Я читаю каменные программы: Plautus, Terentius, позднее — mime и pantomimus, где один актёр сменял десяток масок лицемерона. Зритель различал хитрую meretrix по жёлтому плащу, а домоправителя по дубовой палке. Сцену украшали periaktoi — вращающиеся призмы-декорации, позволяющие мгновенно менять улицу на море. Жонглёры вставляли intermedium: гидромеханику поливал зал ароматной влагой, охлаждая публику.
Фестивали к двенадцати богам занимали Форум: канатоходцы, авторы saturnalia-воспеваний, деревенские acroamata — музыканты-солисты, играющие на семиструнной chelys. Пьянящий запах ладана смешивался с дешевым posca в глиняных кружках.
Термальные встречи
Купальни Каракаллы делили день на три акта: apodyterium — раздевальня, tepidarium — тёплый зал, caldarium — жаркое сердце комплекса. Под сводами vitruvian подвешивались бронзовые зеркала, отражая гирлянды пара. Я слышу плеск, спор о дрейфе созвездий, стук tabula lusoria — доски для игры «latrunculi». Кости из овечьей пасти, званые tali, скользили по мрамору, выпад чисел называли Venus или Canis, в зависимости от комбинации.
После омовения начинался convivium. Клиенты укладывались на lectus tricliniaris трёх стороной к низкому столу mensa. Garum, выдержанное шесть лун, текло по жареным dormice, pipirai подавали жанр: смесь перца и сельдерея. Музыка tibiae сопровождала recitatio — декламацию новых строк Вергилия, спародированных при помощи пародоса.
Гости дарили друг другу cubitum — небольшие свитки с остротами. Шутки перемежались полуночным фокусом: prestigiatore извлекал из складки тоги mechane, миниатюрную фигурку Сатира, что двигалась благодаря струне nervus.
Развлечения улиц дополняли праздник частной доски. В переулках лавочники насвистывали мелодии, предлагая perfum pro caede — «аромат после боя» из мирры и ладана, любители игр рисовали chalkos — временное поле для игры «trochus» — метание обруча. Вокруг форумов нередко слышался звон tesserae — персональных жетонов, дававших право на паёк при очередном празднестве императора.
Я стою под сводом Колизея, ощущаю холод тени. Человеческая страсть навивала на себя арены, маски, мраморные ванны, как жемчужины. Зрелище превращало время в искру, а искра, вспыхнув, оставляла багровый отблеск на крыльях истории.
