Екатерина ii между языком философов и практикой власти
Просвещённый абсолютизм при Екатерине II нельзя сводить ни к искреннему служению философским идеям, ни к простой маскировке старой монархии новыми словами. Как историк, я вижу в нём форму политического языка, при помощи которого власть объясняла собственные действия, искала признание в Европе и упорядочивала внутреннее управление. Екатерина вступила на престол после переворота 1762 года, при слабой династической легитимности. В такой ситуации обращение к лексике разума, закона, пользы и просвещения имело прямой политический смысл. Императрица строила образ правительницы, связанной не с древностью рода, а с пользой государства.
Начало курса
Эта линия особенно заметна в первые десятилетия её правления. Созыв Уложенной комиссии в 1767 году стал крупным жестом в духе века Просвещения. Комиссия не создала нового свода законов, но сама попытка собрать депутатов от разных сословных групп и обсудить основы управления имела символический вес. Наказ Екатерины, подготовленный для комиссии, вобрал идеи Монтескьё, Беккариа и других авторов. В нём звучали рассуждения о законе, наказании, соразмерности кары, недопустимости пыток, связи власти с общим благом. Для русской монархии XVIII века этот текст имел двойную природу. Он выражал интерес к европейской политической мысли и одновременно утверждал неограниченную власть монарха как условие порядка в огромной империи.
На практике просвещённый абсолютизм Екатерины развивался не по прямой линии. Реформа Сената, секуляризация церковных земель, губернская реформа 1775 года, расширение школьной сети, поддержка печати, основание воспитательных учреждений, внимание к медицине и городскому управлению показывают стремление к рационализации государства. Здесь уместен термин камерализм (система управления, нацеленная на учёт ресурсов и усиление административной эффективности). Российская монархия заимствовала не отвлечённые мечты философов, а приёмы упорядочивания податей, суда, полиции, местной администрации.
Переписка с Вольтером
Переписка Екатерины с Вольтером заняла в этой конструкции особое место. Вольтер был для неё не наставником, а собеседником, чьё имя имело огромный вес в европейской республике писем. Через письма императрица входила в символическое пространство европейской культуры и политики. Она сообщала о победах, законодательных инициативах, заботах об образовании, о намерении смягчить нравы и расширить знания. Вольтер отвечал восхищением, порой доходившим до панегирика. Он видел в ней государыню, способную воплотить программу философов лучше западных монархов, скованных традициями и сословными перегородками.
Переписка не была частной беседой в узком смысле. Перед нами форма политической репрезентации. Екатерина понимала цену европейского мнения и умело работала с ним. Вольтер, со своей стороны, любил сильных правителей, если те говорили на языке разума и покровительствовали наукам. Между ними возник взаимовыгодный обмен. Императрица получала авторитет философа, философ — подтверждение мысли о союзе просвещения и трона. Письма Екатерины отличаются живостью, остроумием, умением подстроить тон под адресата. Она не пересказывает чужие схемы, а ведёт разговор как деятельная правительница, занятая войной, законодательством, колонизацией, торговлей и придворной политикой.
Содержание переписки показывает и пределы этого союза. Вольтер охотно поддерживал внешнюю политику России, особенно войны с Османской империей, видя в них борьбу цивилизации против варварства. Подобная риторика хорошо служила интересам Петербурга. Но за любезным обменом письмами стояла жёсткая практика имперского расширения. Просвещённый язык не отменял войны, дипломатического давления и расчёта. В этом отношении Екатерина действовала как монарх XVIII века, для которого идеи были инструментом политики, а не её хозяином.
Пределы просвещения
Наибольший разрыв между программой и реальностью обнаружился в крестьянском вопросе. Екатерина читала французских авторов, рассуждала о законе и человеколюбии, но крепостной строй при ней не ослаб, а усилил свои позиции в ряде регионов и социальных практик. Дворянство получило Жалованную грамоту 1785 года, закрепившую его корпоративные права. Крестьяне подобных гарантий не получили. После восстания Пугачёва власть стала осторожнее в экспериментах, затрагивавших основы социального порядка. Для империи, державшейся на службе дворянства и податном труде деревни, резкий пересмотр крепостных отношений означал удар по опоре трона.
По этой причине просвещённый абсолютизм Екатерины имел избирательный характер. Он касался управления, образования, права, городской среды, но останавливался перед вопросом о политическом участии подданных и личной свободе зависимого населения. После Французской революции язык власти стал заметно сдержаннее. Усилился контроль над печатью, выросла подозрительность к радикальным идеям, изменилась оценка французской философии. Союз престола и просвещения оказался прочным лишь до той границы, за которой мысль переходила от советов монарху к пересмотру самих основ монархического строя.
Переписка с Вольтером потому и важна, что она открывает не декоративную сторону эпохи, а её внутренний механизм. Екатерина пользовалась языком Просвещения как средством самоописания власти. Она не копировала западные образцы, а переводила их на язык задач огромной империи с крепостным трудом, многоэтничным составом населения и слабой правовой унификацией. Вольтер принимал этот перевод охотно, поскольку видел в нём подтверждение надежды на просвещённого монарха. Их диалог не был ни обманом, ни чистой исповедью. Перед нами политическая и культурная сделка, в которой обе стороны нашли нужный образ будущего, хотя реальная жизнь государства шла куда жёстче и противоречивее.